Каса, адмiнiстрацiя
(044) 253-62-19

Русский дом со всеми удобствами

     Олег ВЕРГЕЛИС

     газета "Зеркало недели" 25 января 2013 г.

     Естественно, не сговариваясь, два столичных театра выпустили намедни две премьеры по мотивам большой русской классики. Названия так или иначе укоренены в творческий мир К. С. Станиславского (150-летие которого на днях торжественно отметили нынешние московские губители его Системы). В Киевском театре драмы и комедии на Левом берегу Днепра — "Опискин. Фома" ("Село Степанчиково и его обитатели") Ф. Достоевского. А в Киевском театре юного зрителя на Липках — "Вишневый сад" А. Чехова. Как известно, оба названия красной нитью прошивают творческую судьбу великого реформатора. Впрочем, это лишь формальный повод поговорить о нашей жизни в искусстве.

 

     К "Селу Степанчикову" К. Станиславский обращался дважды. Первый раз это произошло в 1891 году в "Обществе искусства и литературы". И сам же Константин Сергеевич играл полковника Егора Ильича Ростанева. А уже в 1917-м на сцене МХТ он мучился над этой же ролью (и над новым спектаклем), но не все складывалось. Тогда В. Немирович-Данченко как бы "попросил" коллегу-пайщика с роли. И назначил на эту же роль другого. Станиславский сильно переживал, поскольку пытался в те времена на основе текста Достоевского нащупать новые подсознательные актерские импульсы в раскрытии как образов, так и темы. Классик усматривал в сюжете "Села Степанчикова" "комедию духа". И, как свидетельствуют историки, был очень увлечен не столько самим Фомой, сколько описками, ошибками и опечатками — своего рода сбоем "системы" различных людей из этой же повести, принявших на веру невообразимую галиматью и ханжество этакого русского Тартюфа... Подленького приживалы, искусного манипулятора.

 

     Собственно, данный мотив у Достоевского — манипуляция людьми — как никогда современен и актуален. Подобное наблюдаем почти ежедневно, в предвыборный период особенно. И возможно, в большей степени именно эта подтема более всего и увлекла режиссера Алексея Лисовца, когда он только собрался перечитать "Село Степанчиково" на новый лад, но с выводами — все теми же.

 

     Так вот, живут себе не тужат довольно милые русские люди. Внутри некоего единого "русского дома". Такая себе "единая Россия", только в скромных сценических масштабах. И в это вроде как безобидное сообщество мирных обывателей вторгается "вирус" — прохиндей, лицемер Фома Опискин, выдающий себя за эдакого праведника-святошу. Он и превращает жизнь этого "русского дома" в дом сумасшедший. Не всегда глупые, а иногда даже образованные люди повинуются его манипуляциям подобно безмолвным оркестрантам большого симфонического оркестра, которые только и ждут, когда же одержимый дирижер вознесет над головой свою волшебную палочку… И тогда они все скопом будут играть повинуясь его жестам, превратившись в безумный тоталитарный оркестр, музыка которого, согласно сталинским рецензентам, более походит на сумбур.

 

     Для А. Лисовца, как мне видится, в этой постановке важен не столько "временной сдвиг по фазе" (а действие повести Ф. Достоевского в его спектакле разворачивается в период рассвета хрущевской оттепели, когда Сталина уже нет, но безумие его живет; когда герои щеголяют в брюках-блузках-платьях, памятных нам по фильмам "Высота" или "Весна на Заречной улице"). Для режиссера, очевидно, действительно принципиален этот лейтмотив в его спектакле — безумие… Не скажу, что буйное, поскольку безумие может быть и тихим. И разве не латентные "сумашайки" частенько незаметно вершат наши судьбы?

 

     Лисовец с помощью художника О. Лунева словно в белый саван одевает сцену театра и перемещает нас в тихую заводь советского санатория, а если присмотреться внимательнее — сумасшедшего дома. Сразу бросается в глаза двухэтажное строение, окна которого наглухо заколочены-замурованы (чтобы не поубегали, гады). А скамеечка и вовсе насмерть приварена (чтобы не сорвали, психи).

 

     Порадуемся, что не только прибалтийские театральные режиссеры со своим желчным взглядом на русскую жизнь могут быть большими оригиналами в трактовках русской классики... Некоторые наши тоже не отстают. Что характерно: и обитатели странного "русского дома" со всеми удобствами ведут себя соответствующе. Чуть-чуть эстрадная игра некоторых артистов придает спектаклю подлинную и уместную в данном случае трагикомическую пикантность. Чуть-чуть карикатурные контуры некоторых образов проявляют в героях то, что и нужно в них проявить (при поставленной задаче). Есть заметно неадекватный поручик Мизинчиков (Михаил Кукуюк) — тот еще пациент. А вот, пожалуйста, не в своем уме красавица Татьяна Ивановна (Татьяна Круликовская). Или жалкий паяц — провинциальный чиновник Ежевикин (Владимир Заднепровский). Или чудесная Обноскина (Олеся Жураковская). Кого бы из пациентов не забыть? Увлеченная и одержимая перезрелая девица Перепелицина (Светлана Орличенко). Мягкий, добрый, светлый, какой-то чеховский странный человек полковник-вдовец Ростанев (прекрасная роль Анатолия Ященко). Подлинный фантом этого дома — неистовый дух царящего безумия, виртуознейший лакей Видоплясов: его замечательно играет Виталий Салий (хоть и маленькая, но одна из лучших ролей в многонаселенном спектакле). Пришлый молодой человек Сергей (отличная работа Андрея Исаенко), увидев эту дружную веселую компанию, едва сам тихо не сходит с ума…

…Да что же со всеми вами приключилось-то?! А вот это и должен безмолвно-торжественно воскликнуть сам режиссер, рассадивший своих пациентов на стульчики и заставивший их всех внимать благоглупостям Фомы.

 

     А вот то и случилось! Полное затмение частенько находит и на отдельно взятый дом, и на разных его обитателей, когда чужая воля парализует людей, блокирует их сознание, стирает остатки извилин и превращает с виду комфортный совдеповский санаторий в сущую Глеваху. В этом смысле довольно хитро и двусмысленно решен образ самого г-на манипулятора — Фомы Опискина. Можно по достоинству оценить остроумие режиссера и актера Льва Сомова, представивших нам вовсе не исчадье ада или тартюф-кафкианскую нечисть (вполне, кстати, ожидаемых). Они выводят на подмостки (это мой субъективный взгляд) такого себе русского актеришку Счастливцева, будто бы заглянувшего в дом Достоевского прямиком из леса Островского. И оба — актер и режиссер — словно в назидание нам безмолвно-лукаво цитируют Лермонтова: "Поверь, ничтожество есть благо в этом свете!"

 

     Сомов играет свое "ничтожество" как полагается: упоительно и эмоционально, оправданно-экстатично и уверенно-артистично. Помнится, этот же "архетип" был разыгран Алексеем Грибовым (существует телезапись спектакля МХАТа 70-х): помятый жизнью пожилой резонер, хватающийся за последнюю соломинку в доме полковника. А Сергей Юрский и нынче играет Опискина в Театре Моссовета, и еще в конце 90-х мне было видение на этой постановке, будто в мир Достоевского проник списанный в запас авантюрист Остап Бендер из черно-белого фильма М. Швейцера.

 

     При всем при этом киевский Фома уж не ахти какое зло! Просто у этого пришлого гордеца и мечтателя лицедейское нутро — вот он и упивается своими интермедиями, спектаклями и творческими экспериментами, разыгрывая их перед обитателями "русского дома". А затем, конечно, и сам заигрался. Заврался. Но дело-то, как оказалось, не только в нем самом или в его ролевых играх, а во всех тех, кто готов поддаться и отдаться первому встречному манипулятору.

 

     Так что в этом смысловом повороте А. Лисовец правильно прочувствовал давнюю муку Станиславского, усмотрев корень зла не столько в Фоме, сколько в его "верноподданных". Повторюсь, идея эта важна, как сегодня, так и во все времена актуальна. И может, даже хорошо, что в финале режиссер решил обойтись без "разоблачающего" трюка и не стал выводить на сцену санитаров в белых халатах, дабы усмирить "пациентов Достоевского". Они и так тихие божьи люди. Ну что поделаешь — затмение!..

 

 

* * *

     Из сумасшедшего дома перенесемся в дом детский. В "Вишневый сад". На сотни гектаров, оплаканных Чеховым и Станиславским.

 

     Режиссер Виктор Гирич в Киевском театре юного зрителя на Липках не погрешил против истины, увидев в имении Любови Андреевны Раневской одну большую детскую площадку. Годы-то прошли. Герои выросли. А детство дразнит, манит, обжигает. Увлекает прежними озорными играми…

 

     Бывает, наши детские театры, подтягиваясь к Чехову, мельчат его или по-тюзовски упрощают. В данном случае г-н Гирич, спрятав в бороде свою сардоническую улыбку, намекает: а где еще, как не в детском театре, рассказать о детских неизжитых комплексах чеховских героев? Об их миражах, страстях, забавах? Все это так… И театральные следопыты между делом могут вспомнить даже ключевую сцену у Стрелера, когда его герои, распахнув старинный шкаф, буквально "пали жертвами" под грузом своих детских игрушек, детских образов и иллюзий…

 

     В общем, в Киевском ТЮЗе все-таки "взрослый" Чехов. Безо всяких скидок на традиционную адресную аудиторию этого театра. Уже первая сцена, приоткрывающая сценпространство, вызвала в моей душе всхлип. Все завешено свежевыстиранными простынями в цветочек (в дальнейшем эти простыни превратятся в экраны)… А ведь прав художник Михаил Френкель, ох как прав — только так и встречают господ из Парижа. Заранее подготовившись, постирав белье из их спален. Чинно развесив простынки-пеленки между вишневых стволов барского сада. Господа должны почивать на чистом. На свежем. Они должны вернуться в то свое прежнее детство, где дурманил вишневый цвет и опьяняла господская чистота в гостиных и спальнях. Теперь-то, конечно, все не то. "Опустел наш сад, вас давно уж нет..." И Раневская Любовь Андреевна (Анжелика Гирич) возвращается в милые сердцу места именно как в большую полуразоренную детскую комнату с разными ветхими ширмами, старинными коврами, детскими игрушками. А когда брат ее Гаев (Александр Ярема), оседлает игрушечного коня, это совершенно никого не удивит, потому что в этом доме, вздрогнув, очнулось детство, и все чеховские герои, как в омут с головой, в это детство впали. Лопахин (Александр Зиневич), кажется, увлечен не столько истреблением вишневого сада ради дачных участков, сколько своими юношескими грезами о недосягаемой госпоже. Аня (Екатерина Савенкова) и Варя (Инна Беликова), должно быть, и вовсе не вырастут никогда, а так и останутся беззаботными щебечущими девочками, влюбленными в маму, в свои мечты, в свои игрушки. Когда в доме появляется химерная парижская светоустановка, демонстрирующая на большом экране изображения из заграничной жизни, обе они словно погружаются в детский цветной сон: грезы, слезы, фантазии, дальние страны... И уже эдаким "пионервожатым" смотрится Фирс (Леонид Марченко), строго поглядывающий в сторону озорников.

 

     Сценическое время и сценическое пространство режиссер Гирич и художник Френкель будто подгоняют под важную для себя идею: все тленно, как эта рухлядь, и быстротечно, как река времени, и только лишь в забытьи внезапно нахлынувшего детства высвобождается энергия человека и раскрывается его характер и нрав… Потому и Раневская здесь слегка декадентская штучка, женщина-девочка — трепетна, пикантна, элегантна. Кажется, в какой-то момент она просто обязана произнести ахматовское "Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою, за одиночество вдвоем, и за тебя я пью…" — имея в виду, конечно же, своего парижского любовника. И вовсе не о родине или истребляемом саде все ее помыслы. Для нее важнее миг упоения давно растаявшим детством и мимолетное прикосновение к давнему миражу.

 

     Тему детства и тему конкретного детского театра режиссер Гирич — неожиданно для меня — "закольцевал" в прежде никем не отмечаемом чеховском персонаже. Это образ прохожего… Только выходит на сцену в этой роли живая легенда ТЮЗа, талантливая, эксцентричная, и многими не понимаемая Людмила Игнатенко, как в моей душе опять слышится тот самый "всхлип"… Таки взяли за живое. Проходя по сцене и что-то чирикая, эта актриса мелом судьбы очерчивает линию какой-то заблудшей клоунессы, может быть, затерявшийся феллиниевской Джельсомины из фильма "Дорога", заплутавшей в диких русских краях...

 

     Качественное отличие этого "Вишневого сада" на тюзовской сцене в том, что зритель его слышит и слушает. Ни один человек не ушел после первого действия. А для Киева это почти победа. И еще одно отличие этой постановки — отчаянно простодушная честность… Вот решил режиссер показаться на сцене игривым, раскованным, непосредственным, озорным… Он и не останавливается на достигнутом. Монтаж сцен стремительный, даже залихватский — и все это с целью удержать внимание. Иногда, правда, он переусердствует со сценическими эффектами и интермедиями, которые со стороны кажутся излишествами. Хотя понятное дело: в ТЮЗах надо занимать всю труппу, и очевидно, именно поэтому на сцену вываливается фантомный отряд французских танцоров из "Мулен Руж". Подобное, на мой взгляд, утяжеляет действие, поскольку в спектакле сложились главные пазлы — сентиментальность, детская трогательность и раскованность, умиляющая повествовательная сценическая интонация. Признаюсь честно, если советовать, какой из двух "садов" выбирать — в Русской драме или в ТЮЗе, то, естественно, лучше сюда. Здесь в разы меньше народных артистов, но трепета, фантазии и честности куда больше…

 

* * *

     И напоследок вот еще в чем признаюсь… Больше всего на свете ненавижу (помимо войны, чумы и призрака фашизма) новую манеру русской актерской игры, регулярно наблюдаемую во многих спектаклях московских коллективов. Это когда к зрителю-критику относятся снисходительно, напыщенно, чванливо. Представляя на сцене в первую очередь себя, медийного, а не конкретный художественный образ. Эта манера особенно отличает нынешний состав МХТ (который вне системы Станиславского). Так вот, поверьте, нам не всегда нужно хныкать — глядя, как добросовестно, увлеченно и, повторюсь, честно работают сегодня многие киевские артисты. Не до конца развращенные сериалами. Ценность "Опискина. Фомы" — в актерском ансамбле, где каждый сверчок нашел свой шесток. Особенность ТЮЗовского "Вишневого сада" — в попытках этот ансамбль склеить, создать (и многое удается!). Так что не обходите стороной два "русских дома", Достоевского и Чехова. Прислушайтесь к их слову золотому.